Невозможно бороться с деструктивной(запретной) страстью или наваждением, если она вызвана не только и не столько  нафсом и его психическими искажениями, но и экзистенциальным голодом или экзистенциальной потребностью сердца. Точнее будет сказать,  что нельзя бороться обычными средствами войны и подавления. С этим можно и нужно работать средствами различения (фуркан) и переориентации голода на его истинный предмет. Это не капитуляция перед страстью, это смена оружия и направления этой борьбы.  Например, страсть к изменённым состояниям сознания через наркотики или алкоголь находит основу во внутреннем напряжении и тревоге, — в желании свободы от ума, от страхов и формальности. Страсть к извращённым и к крайним радикальным и деструктивным формам похоти — саморазрушение через слияние и растворение — находит опору в желании единства и выхода за пределы эго. Многие страсти и наваждения зачастую находят опору в разных экзистенциальных потребностях сердца.

Тут есть  одна ловушка. Она заключается  в том, что если голод действительно от сердца (не от нафс-аммара, замаскированного под глубину), то воевать с ним действительно бессмысленно и даже вредно: муджахада(борьба) рассчитана на подчинение  и укрощение того, что можно укротить — влечения, привычки, похоть, распущенность. Она не рассчитана на утоление подлинной нехватки, основанной на духовной потребности. Пытаться «побороть» настоящий голод сердца — то же самое, что бороться с голодом тела силой воли: можно временно подавить, но энергия никуда не денется, она либо найдёт кривой обходной путь (замещение, наваждение усилится в извращённой форме), либо истощит человека. Это классическая ошибка морализма :  морализм  не различает источники,  тонкости и уровни. Морализм применяет язык войны там, где нужен язык осознанности, различения, узнавания и в конце концов насыщения.

Но здесь есть путаница и именно из неё вырастает вся хитрость нафса: как отличить подлинный экзистенциальный голод сердца от нафса, который научился имитировать глубину и говорить её языком? Это же классический тальбис(переодевание). Нафс не глупый, он не приходит в сознание с табличкой «я — распущенность», он приходит в сознание с речью о «потребности сердца», об «экзистенциальном одиночестве», о «праве на подлинность», о «праве на свободу самовыражения». Чем умнее и изощрённее человек в эгоистической саморефлексии, тем убедительнее эта маскировка. Поэтому тезис «с этим нельзя бороться» без оговорки, без ограничения и критерия различения — это открытая дверь для любой запретной страсти оправдать себя через сентиментальность,  романтизм и даже духовность, — метафизические оправдания.

И тут встаёт вопрос:  в чём же тогда этот критерий ? Попробуем ответить на него достаточно лаконично и в тоже время раскрывая смысл, чтобы он был понятен.
Первый критерий в объекте страсти и в том, что происходит после её утоления, а не в интенсивности переживания, ведь нафс тоже умеет страдать искренне. Голод сердца, будучи насыщен — пусть даже частично, пусть даже суррогатно и запретным способом — даёт временное успокоение, и не требует эскалации. Удовлетворение страсти может на короткое время уменьшить боль экзистенциального голода, но не способно насытить сердце. Оно лишь создаёт ощущение облегчения, после которого подлинная потребность остаётся неудовлетворённой.
Голод нафса,  будучи утолён, не сбавляет темпа и  требует немедленно большего: это структурная ненасытность. Он не испытывает ни разочарования, ни насыщения.
Второй критерий — направление: подлинная потребность сердца, если её проследить до конца, разворачивается к Реальному — она тоскует по Аллаху,  хотя бы через искажения нафса, тогда как нафс,  используя язык тоски, ведёт только к объекту страсти  и наваждения, и не выходит  за его рамки.

Следует понимать, что деструктивные наваждения и страсти нафса не перестают быть таковыми и не оправдываются от того, что они ещё дополнительно находят опору в экзистенциальном голоде. Наваждение есть наваждение в любом случае. Просто прямая борьба с ним становится почти невозможной, когда оно имеет своего «покровителя» в самой глубине сердца: в потребности любви, в потребности чего-то настоящего и так далее, и тому подобное.

  Наличие корня в сердце не меняет сущности  наваждения и его статус — оно не становится от этого «более законным» или «более настоящим». Меняется только его сила и защищённость. Это как разница между сорняком, растущим на асфальте, и тем же сорняком, пустившим корень в плодородную почву, где растёт и нужное дерево: сорняк не превращается в часть дерева, сколько бы он ни питался той же водой и почвой.

Проблема тут практическая, не только диагностическая. Если прямая война невозможна, а само наваждение, как мы сказали остаётся запретным и деструктивным наваждением, то встаёт вопрос: что тогда делать с самим актом различения?   Ведь различить их  — не значит развести их пространственно, как два отдельных предмета на столе. Это невозможно, так как они срослись в одном движении души: один и тот же порыв несёт в себе и подлинную тоску, и паразитирующую на ней искажённую страсть. Вырвать одно, не задев другого, — это хирургически тонкая операция, которую невозможно провести грубыми инструментами логики : это  требует времени,  тонкости и терпения.  Её невозможно провести одним актом воли или одним актом узнавания того,  что страсть нафса и экзистенциальный голод сердца  слились. 

Отсюда следует, что борьба всё же не отменяется полностью — просто она смещается с объекта на процесс. Нельзя воевать с самим голодом сердца, но можно и нужно вести дисциплину внимания к тому, куда именно голод в моменте направляется, не давая наваждению «использовать» энергию сердца для своих целей. Это уже не муджахада против страсти, а скорее стража над тем, что происходит в момент, когда сердце открывается своей потребности, чтобы не дать в это мгновение нафсу перехватить её.

То есть муджахада сама по себе  тоже должна быть, но следует изменить её направление и стратегию. Направить её на поиск удовлетворения голода сердца иным путём, не принимая предложение нафса и не идя на сделку с ним. Например, если голод по настоящему чувству и растворению приводит тебя к прелюбодеянию, то найди выход этому голоду в интенсивности самой любви, нежности, отдаче и зависимости с человеком, если есть с тобой рядом человек, который  может  выдержать  такую  интенсивность и глубину, и принять её. Если же его нет и не ожидается, то отдай всю свою нежность и чувства Аллаху: буквально не стесняясь выражать Ему самые интимные, нежные,  тёплые слова и чувства. Любовь и благодарность Аллаху, переживаемые ментально и эмоционально — это ключ.

Хотя и в этом совете есть ловушка и опасность имитации нафса: он может и это использовать в самолюбовании,  купаясь в этих чувствах и утешая себя особенными и близкими отношениями с Аллахом, потеряв трепет и страх перед Ним, забыв о Его величии и трансцендентности.  Перенаправленная интимность с Аллахом может стать новым убежищем для того же нафса, только в более изощрённой одежде. Это по сути тот же манёвр нафса,  что и с «экзистенциальным голодом» — нафс не исчезает, когда ты меняешь объект голода,  он просто мигрирует вместе с тобой в новом  направлении. Перенаправляя  и перенося объект насыщения голода ты как бы показываешь  нафсу  новые  возможности и новые  области для его реализации. 

Здесь стоит разделить два разных риска. 
Первый риск — это удовольствие от самого переживания близости с Аллахом, смакование сентиментальных и тёплых чувств.
Второй — это утрата трепета, ощущения  дистанции и величия Аллаха.

Это две разных болезни, и лекарство от них разное.
От первого  риска спасает не страх, а именно контроль за направленностью  внимания: смотрит ли сердце на Аллаха или на «себя-переживающего-близость-к-Нему».  Один и тот же жар может быть либо «Я люблю Тебя»,  либо «Я переживаю нечто прекрасное во мне, называя это любовью к Тебе»(взгляд замкнутый на себя). Второе — тот же нарциссизм, просто одетый в мистические одежды и использующий мистический словарь.
А вот второй риск утраты трепета(хайбы) — это отдельная и более тонкая опасность. Она гораздо более тонкая потому, что она допускается как временная состояние,  и тогда  это не болезнь  и не патология. Близость, интимность в отношении с Аллахом и трепет традиционно рассматриваются как два необходимых крыла веры. Это две крайние  точки между которыми находится сердце верующего и оно может  колебаться между ними : главное,  чтобы ни одна сторона из них не поглотила другую навсегда. Проблема не в том, что человек переживает интимную близость без трепета в моменте обращения — это нормально и даже нужно, иначе Аллах остаётся только грозным, отчуждённым и недоступным, и тогда сердце снова  будет искать тепла и близости на стороне в мирском. Проблема в том, когда интимная близость становится постоянным состоянием без возврата к трепету. Это ловушка нафса:  остаются только «особенные отношения», в которых Аллах незаметно превращается в проекцию, в удобного собеседника без остатка тайны.

Поэтому признак искажения — не сама интенсивность нежности, интимной  любви  и близости к Аллаху, а её односторонность: если благодарность и близость никогда не сменяются смиренным молчанием,  ожиданием, ощущением, что Он  превосходит любое чувство, которое ты к Нему испытываешь, — вот тогда это уже не интимная близость, а её подделка нафсом. Настоящая интимная близость периодически сама себя останавливает благоговением и трепетом.

Точно  также и в отношениях между  двумя  любящими  людьми, мужчиной и женщиной:  интимная близость подразумевает обязательное нарушение границ эго, выход за их пределы на территорию сердца, личности, эго и тела Другого и слияние с ним.  Это нарушение всех возможных табу, которые очерчивает «Я». Но настоящая любовь и интимная близость всегда  несут в себе  трепет по отношению к Другому. Трепет это оберегание связи и близости,  — это взаимные смирение и покорность. Это сохранение  тайны  друг  друга.

Оригинал во ВКонтакте